Larissa Franczek (larissafranczek) wrote,
Larissa Franczek
larissafranczek

ИЗ НАБЛЮДЕНИЙ

                                                           2016
                                                   
                                                       АПРЕЛЬ
                                                             ***
Залпом прочитала книгу Владимира Зисмана «Путеводитель по оркестру и его задворкам», за которую автор, оркестровый музыкант, стал лауреатом премии «Рукопись года».

Книжка замечательная, даже несмотря на то, что если ты не музыкант, отдельные пассажи в ней тебе понять не дано.

Юмор автора искрометный. Я смеялась часто до слез, в голос.
А где-то он вполне серьезен, и я с ним совершенно согласна. Как в этом описании, например:

«Но иногда, очень редко, и чаще всего на симфонических концертах, происходит именно то, ради чего всё это действо и затевалось, – объединение душ композитора, дирижера, оркестра и публики. И концерт выходит за пределы решения технологических проблем, хихиканий или чертыханий по разным поводам, посматривания на часы, покашливаний публики в самых тихих местах и одиночных аплодисментов между частями. И превращается в настоящую литургию, в то чудо, которое, в сущности, и является целью, ради которой в одном месте собралось более тысячи человек».

Или вот:

«Музыка, звучащая не в голове, а снаружи, будь то радио из соседней машины, фонограмма в магазине, гостинице или где-то еще, фиксируется автоматически и, как правило, ввиду своего массового паскудства приводит в бешенство. Потому что если в приличных местах, вроде солидных отелей, выставок или ресторанчиков и кафе, звуковой фон выстроен грамотно и культурно, то в каком-нибудь супермаркете хочется выкинуть к чертовой матери эту морковку или сметану и удрать как можно быстрее. То же самое происходит и в дешевых забегаловках».

И не только дешевых, добавляю от себя. Описанное выше случается там, где уровень культуры человека, отвечающего за музыкальный фон, неприлично низок.

У меня подобная пытка музыкой, так называемой музыкой, происходит каждый раз в парикмахерской, куда я хожу. Я ненавижу радиостанции, которые там включены на полную мощность – «Милицейская волна», «Шансон» и подобные – за то, какой «музыкальный» мусор они вываливают в эфир. Если бы эта «музыка» имела запах, вокруг стояло бы зловоние клоаки.
                                                           
                                                               ***
Сейчас под патриотизмом понимается не столько любовь к родине, а, прежде всего, нетерпимость, ненависть к чужим берегам.
                                                           
                                                               ***
Я читаю воспоминания Константина Коровина и понимаю, почему меня так тянет на Мясницкую, почему я могу без конца туда-сюда гулять по этой улице. Там витает дух стольких великих художников, учившихся и преподававших в Училище живописи, ваяния и зодчества. И я чувствую этот дух. Имена-то какие: Саврасов, Поленов, Левитан, Перов, Серов…
                                                           
                                                               ***
                   Перечитывая «Воспоминания» Константина Коровина
«… И,  думал  я,  зачем  устроены эти города. Что может быть мерзей каменного тротуара с тумбами, пыль, какие-то дома, окна скучные. Не так живут. Надо же всем жить около леса, где речка, огород, частокол, корова, лошади, собаки. Там надо жить. Как глупо. Дивные реки России – какая красота. Какие дали, какие вечера, утро какое. Заря всегда сменяется, все для людей. Там надо жить. Сколько простора. А они – вот тут… где помойные ямы на дворах, все какие-то злые, озабоченные, все ищут денег…»

Да, счастливы, должно быть, те, кто близок к природе. Как жаль, что для меня житье за городом неосуществимо, невозможно.
Я   понимаю   и   принимаю  охоту  как  вид  деятельности  человека,  связанный  с добыванием пищи. Как в древние времена, например. А в новое время в разных чрезвычайных обстоятельствах, как у Робинзона Крузо, или подобное. Но убивать животных в удовольствие? Понять не могу. А прочитала эту историю, плакала так же, как и тот, кто ее рассказал. (А рассказал, кстати, артист Малого театра Михаил Садовский.)

«А знаешь, и я ведь охотник был… Приехал в Мытищи и пошел к Лосиному острову по речке Яузе. Болотце. Уток там на бочагах много. Заросль, осока. И собака у меня – пойнтер. Веста звали – сука. Она, это, по осоке причуяла и выгнала – крякву. Вылетела кряква, кричит, летит и падает по бережку, падает, – понимаешь? Я думаю: что такое? Раз! – и убил... крякву-матку. Тут я понял, что она это падала по берегу, чтобы мою собаку Весту отвести от выводка, от своих детей. Сел я на берегу бочага, на травку, а близко от меня Веста бегает, в осоке, по воде, и утят ищет. Вдруг вижу – из осоки ко мне на травку выглядывает большой утенок, кряковый. Ее утенок. И, увидав меня, прямо ко мне идет. Я притаился – прямо не дышу. А утка убитая лежит около меня – прямо около. Он подошел ко мне вплотную и сел около меня, около матери своей – утки-то убитой, сел и на меня глядит. Я тоже гляжу на него, и вдруг мне сделалось, понимаешь ли, так жалко его, так противно и подло. Что я наделал?.. убил его мать. А она так хотела увести собаку, спасти детей...

Понимаешь ли – когда вот написано в меню: «утка», всегда я вспоминаю это подлое мое преступление... С тех пор, брат, не ем утки. Я так ревел, когда этот дикий утенок глядел на меня: глазенки у него были жалкие, печальные!.. Ты, наверное, думаешь про меня: «Дурак, сентиментальный старик...»? Как хочешь. А я не могу. Бросил, брат, я охоту... Как вспомню утенка, у меня сейчас слезы подходят. Поверь мне: я не притворяюсь...

Ушел я с охоты и утку оставил, не взял. А утенок так и остался сидеть около нее. Думаю: как быть? Тяжело мне... что я наделал? Зашел в Мытищах к Гавриле, мужику, он по охоте был там сторожем, с господами-охотниками ходил. «Вот, – говорю ему, – какая штука со мной случилась». А он смеется. Потом видит, я плачу. «Стой, – говорит, –  барин, – я дело поправлю. У меня утки есть дикие, приученные. По весне беру утку, на кружок сажаю, на болоте, на воде. Она кричит, к ней селезни летят, женихи, понимаешь, а их из куста охотник и щелкает. Так вот, я возьму ее и к нему, к утенку, и пущу. Только покажи мне место, где у тебя утка убитая лежит...»

Взял Гаврила утку в корзину, и мы пошли скорее с ним туда, на болото. Подвел я его, глядим из кустика – утка лежит, а около нее, прижавшись... утенок. У меня опять схватило... плачу. Ты не подумай, что я пьян был. Я тогда ничего не пил... Гаврила говорит мне тихонько: «Садись». А сам вынул из корзинки свою крякву да и пополз вниз, к болоту. Подполз к самой крякве, утку свою подпустил к утенку, а убитую мигом за пазуху. Его-то утка обрадовалась, прямо в осоку на воду да орет, – утенок за ней. А у меня прямо будто сняло все... «Ну, Гаврила, вот спасибо!» Целовал я его. А он смеется. И говорит мне: “Ну и барин ты, чуден. Этакого, – говорит, – первый раз вижу”»
.
«Я  вспомнил 1883 год. Был  великий пост. Таяли снега на крышах, и из мастерской прекрасного художника Алексея Кондратьевича Саврасова, нашего профессора, в окна были видны посинелые леса, Сокольники, Большой бор. У меня и у Левитана, учеников Саврасова, – длинные сапоги. Сапоги у нас, чтобы ходить за город, под Москву, в природу, писать этюды с натуры. А в природе под Москвой прямо чудеса весной: Москва-река, ледоход. Разлилась река, прилетели грачи, кричат по садам монастырским. Жаворонки поют в выси весеннего неба. Панин луг, Останкино, Сокольники, Новая деревня, Перерва, Петровско-Разумовское, Кунцево, Кусково, и сколько их, мест неизъяснимой красоты…»

Как радостно оттого, что мои любимые и Саврасов, и Коровин, и Левитан были там, где я сейчас бываю. Как вдвойне радостно, и гордость распирает оттого, что мы живем около Кускова, а Няся – на «Петровско-Разумовской». Как хорошо, что некоторые места до сих пор дивно красивы.
Как-то давно я читала воспоминания о Серове и никак не могла понять, почему он Антон, если его имя – Валентин. Наконец у Коровина нашла четкое и ясное объяснение: «Имя Серова – Валентин. Мы звали его Валентошей, Антошей, Антоном».
Говоря о России,  Шаляпин  часто  по  разным  поводам  повторял: «Вот,  в этой же стране нельзя жить». Это была его любимая присказка. Дело было в начале XX века. Сейчас уж века XXI-го идет 16-й год, а актуальности присказка нисколько не потеряла.
                                                       
                                                               МАЙ
                                                             ***
У Сергей Бунтмана с «Эха» любимое оценочное прилагательное – «чудесный». А у меня – «замечательный».
                                                       
                                                            ИЮНЬ
                                                             ***
Когда начинаешь пользоваться посудомоечной машиной, то не перестаешь удивляться, как можно хозяйке не иметь ее. Как можно жить без посудомоечной машины? Ну как?
                                                         
                                                               ***
Часто, при виде прекрасных клумб мне приходится только сожалеть о невозможности распластаться на земле перед ними, чтобы снизу заснять всё море цветов, чтобы были видны каждый стебелёк и листочек, и лепесточек.
                                                           
                                                               ***
Когда я копирую из интернета понравившийся кулинарный рецепт, то всегда смотрю, в каком числе употреблены многочисленные глаголы повелительного наклонения: в единственном или во множественном. Если идет череда возьми, нарежь, смешай, вари, жарь и т.д., то я сначала непременно и обязательно исправлю всё на возьмите, нарежьте, смешайте и т.д. и только потом распечатаю текст.

Почему я должна мириться с фамильярностью неизвестного мне автора, который позволяет себе тыкать незнакомому человеку? Не люблю невежество и беспардонность.
                                                           
                                                               ***
Я перечитываю книгу о Павле Михайловиче Третьякове. И, когда дошла до рассказа о смерти последнего ребенка в семье, тут же вспомнила, что очень похожее читала о смерти тоже последнего ребенка, но уже в семье Л.Н. Толстого.

Смотрите, как поразительно много общего.

Оба ребенка – мальчики. Обоих звали Иван. В обеих семьях и того, и другого любовно звали Ванечка. Оба – последние дети: в семье Третьяковых Ванечка был шестым, в семье Толстых – тринадцатым.

Ванечка Третьяков умер в возрасте 8 лет, Ванечке Толстому было 6 лет. Оба умерли от болезней, неожиданно. Третьяков – от дифтерита, Толстой – от скарлатины.

Вот описание внешности Ванечки Третьякова: «прелестный, кудрявый блондин, с розовыми щечками». А вот – Ванечки Толстого: «Ванечка был бледен, белокур, локоны до плеч».

Характеры были разные, но оба мальчика были любимцами в своих семьях. Ванечка Третьяков «отчаянный шалун, который бешено резвился, весь дом оживлялся его веселым смехом и беготней». Ванечка Толстой «душевно объединил всю эту непростую, многоликую семью. Отличительной чертой его характера было миротворчество. Это дитя не выносило семейных ссор и старалось всех немедленно помирить. У него было врожденное чувство справедливости. Он любил устраивать праздники и готовить подарки».

О способностях Ванечки Третьякова ничего в книге не сказано, но известно, что мальчик был надеждой отца. Возможно, и потому, что старший сын Третьяковых был умственно неполноценен. О Ванечке Толстом известно намного больше. «Ванечка обладал выдающимися способностями. В шесть лет свободно говорил по-английски (и даже учил английскому старого художника Ге, который говорил о нем: «Это мой учитель»), понимал немецкий и французский языки. Он хорошо рисовал, был очень музыкален, сначала диктовал, а затем сам писал письма родным и, не прожив на свете и семи лет, оставил художественный рассказ «Спасенный такс», напечатанный Софьей Андреевной после его смерти». Толстой же не просто любил Ванечку, а «видел в этом сыне своего духовного наследника», потому что «Ванечке легко давалось то, что сам Толстой добивался в себе с огромным трудом. У него от рождения было то, к чему отец так стремился».

Смерть сына в 1887 году «сразит Третьякова. Он замкнется едва ли не до конца дней своих». А жена его «как-то потемнела вся, и ее прямая и величественная фигура как будто согнулась».

Ни одна из предыдущих смертей детей в семье Толстого (а их умерло четверо) «не переживалась так болезненно, как смерть Ванечки. Это было, наверное, самое страшное семейное потрясение, сравнимое только с уходом Толстого из Ясной Поляны в 1910 году». «На третий день после смерти сына Толстой сказал: “В первый раз в жизни я чувствую безвыходность…” А Софья Андреевна утверждала, что именно после смерти Ванечки Лев Николаевич стал стариком». Сама же «она не могла оправиться от потрясения многие годы. Именно с этого началось ее серьезное психическое расстройство. Ее мучили ночные галлюцинации, в Ясной Поляне она уходила в сад и беседовала с мертвым Ванечкой на сокровенные женские темы».

Цитаты из книг Л. Анисова «Третьяков»  и П. Басинского «Лев в тени Льва. История любви и ненависти» взяты с http://fanread.ru/
Tags: Из наблюдений
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments